Кисть и табу

Кисть была изобретена спустя тысячу лет после знаковой системы Письма. Практически одновременно с кистью была разработана система ограничений с тем, чтобы не допустить произвола. Произвол в Письме – это уподобление следа кисти чему—то видимому в жизни, не допустить натуральности мазка. Вместе с натуральностью исключается и физиологичность мазка. То есть, подчинение двигательному желанию руки.

Скажем, мазок не должен быть похожим на:
—голову овцы,
—хвост крысы,
—секцию бамбука,
—сломанную ветку,
—обрубленную кость,
—ногу аиста,
—шест для переноски тяжестей.

Итак, новое определение каллиграфии – это способ контроля желания, дисциплина души.

О слове «каллиграфия»

«Я, сударь, мог бы переписывать и с китайского, если бы все линии были достаточно четко начертаны, чтобы узнать рисунок буквы. Каллиграфия, сударь, является в известной степени искусством копирования, наподобие рисования». Это забавное суждение принадлежит одному из персонажей Александра Дюма. И Дюма этим «наподобие рисования» дает дань общеходовому, въевшемуся в поры, невольно устремляющемуся в речь. То же самое мог бы сказать и князь Мышкин или Акакий Акакиевич («Шинель»).

Письмо цао

Письмо цао – в своих предельных формах и прежде всего у Хуан Тинцзяня, представляется мифом. Это особая и притом полная, ни к чему не сводимая реальность, поле и способ специфического существования в Письме. Окунуться в чужую телесность и исчезнуть в ней! И притом — отнюдь не секс. Немыслимо, не так ли? Но это качество мифа.

Сущность каллиграфии

Знак развитой каллиграфии состоит из типовых движений кисти. Им даны классические определения. Таких определений известно несколько. Скажем, горизонтальный мазок «подобен облаку, простирающемуся на десять тысяч ли». Или же он «подобен длинной лодке поперек короткого пруда». Эти уподобления не должны нас сбивать с толку. Понятые буквально, они, безусловно, неосуществимы. Это метафорические намеки, относящиеся не к зримой форме, но, прежде всего к незримой сущности каллиграфии.

«Святые и совершенномудрые утверждали свои замыслы на кончике кисти. Кисти же, словно стаи птиц, оставляли узорный след. В таких узорах—письменах становились зримыми чувства, и, глядя на них, потомки видели правду и кривду – так можно ли писать неосмотрительно?»
Ван Чун (династия Хань, «О Письме и литературе»)

Мастер каллиграфии своей рукой и своими глазами и сердцем слушает эту неуловимость, он стремится к ней. Желание пишущего устремлено к этой прямо не именуемой правде. В уклончивости канонических формул – мудрость Письма, которое не может и которое не хочет попасть себе пальцем в глаз.