Знаковая система каллиграфии

Первоначально знаки китайской каллиграфии представляли собой пиктограммы и идеограммы, или же комбинацию пиктограмм. В таком случае они были визуальными метафорами смысла того слова, которое обозначал знак в целом. Знак «лошадь» и на самом деле походил на лошадь, а знак «рыба» — на рыбу. Знак «человечность» состоял из знака «человек» и знака «два». В обоих случаях о смысле знака можно догадаться, не заглядывая в словарь. Знаковая система открыта.

Однако в течение нескольких столетий знаки каллиграфии потеряли сходство с вещами. И даже те знаки, которые содержали намек (были визуальной метафорой смысла) утратили свою умопостигаемость. Каллиграфия замкнулась: отныне нельзя понять знак по догадке. Знак – это визуальная конструкция, и только. Он не изображает. Ни на что не похож, кроме самого себя. Уместно вспомнить вторую заповедь Моисея: «Не делай себе кумира и ни какого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли». Отныне знаковая система закрыта. Знаки теперь отсылают только друг к другу.

Есть убедительное объяснение этой ситуации, запрет на изображение означает запрет на воображение, как человеческую способность. В силу определенного баланса между воображаемым и символическим (выражаемым в слове), ограничение функции воображения стимулирует символическую функцию, функцию мышления и языка. Так понимает эту заповедь Моисея Жак Лакан («Семинары», книга 7. М., Гнозис, 2006).

Отказ от прямого сходства – это мудрость каллиграфии как системы. Она не принадлежит никому конкретно. Не формулируется специально и скорее всего не осознается. В этом смысле она оказывается первой бессознательной каллиграфии. Это отрицающее требование, табу, выполненное раз, оно транслируется из поколение в поколение до наших дней.

Позитивным излишком табу оказывается жреческая дисциплина каллиграфии, собранность воли и сердца пишущего на знаке. Отныне знак– нуминозное тело. Жреческий исток каллиграфии (первоначально оно использовалось в системе гадания: было орудием жрецов и служило власти) придает ему свечение, энергетическую избыточность, не мотивированную требованием всего лишь простой понятности и отчетливости. Задним числом мы именуем это красотой. И притом, напрасно.

Эта красота в ту пору никем не ценилась. Не сохранялись имена мастеров, не собирались образцы каллиграфии. Представление о мастерстве каллиграфии еще не родилось. Эта «красота» была литургическим бессознательным Письма. В пору Чжоу каллиграфия была сакральным ремеслом и довольно далеко отстояла от каллиграфии как искусства.

Каллиграфия Китая занимает промежуточное место между ритуалом, сакральным ремеслом, духовной практикой (аскезой), функционально—ритуальным означиванием пространства, социальной необходимостью фиксации смыслов, и искусством. В нашей культуре такого места нет.